Володимир Жемчугов – герой неоголошеної війни з Росією. Жемчугов організував партизанський загін і воював у підпіллі. Довгий час про загін ніхто не знав. Він був першим партизаном, якого зловили представники російського ФСБ і забрали в полон. Без 11 днів рік Володимир перебував у полоні без рук, майже сліпий, з безліччю осколкових поранень.

З полону усіма правдами і неправдами його намагалася звільнити дружина Олена. Тепер вони разом передають Національному музею історії України у Другій світовій війні цінні речі. Серед них: особисті речі Володимира, оригінали та копії листів, які Олена писала йому, коли той був у полоні, оригінали та копії звернень по допомогу у звільненні. Жемчугов розповів про свій партизанський загін, як був у полоні і як зараз живе в Києві. Фіксує свої спогади про минуле.

– Какова была роль вашего партизанского отряда в борьбе за Донецкий аэропорт?

– Когда мы видели, как бомбят наших ребят в Донецком аэропорту, я выступил с инициативой помочь. Все операции проходили в ночное время. Мы не пользовались транспортом, ничем, что могло нас выдать или создать шум. Перемещались полями. Одна из тех операций, которую я могу описать, что мы могли сделать. Мы знали, что обстрелы Донецкого аэропорта, Пески и Спартака шли и днем и ночью. В сутки там уходили тонны артиллеристских снарядов, реактивных систем. И поставки все шли с российской территории через Иловайск, шли машины Уралы со снарядами и через железную дорогу со снарядами, что шли в Донецк. И все, что мы могли сделать это закладывать мины и взрывать ВАЗы со снарядами. Мы вот так пытались снизить накал всего. В нашем партизанском загоне все были только с Луганской области.

Володимир Жемчугов
Володимир Жемчугов: у полоні мене поважали, бо я не зламався. Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

– А как на вас реагировали местные жители?

– Из местных нас никто не знал. Понимаете, мы не пиарились совсем и нигде не светились, у нас не было ни профилей в Facebook, ни комментариев на телевидении. Если бы мы это делали, то там долго бы не протянули. Я для ФСБ был первым партизаном, который попался. Они были в шоке, хоть и знали, что что-то там взрывается, кто-то обстреливает. Но никто не мог понять кто это и что это. Я был первым партизаном, который попал им в руки. Мы полтора года воевали в партизанах и никто о нас не знал. Я не рассказывал никому и не общался и не знакомился с местными жителями.

– Как можно было попасть в ваш партизанский отряд? Кого вы брали к себе?

– Найти кого-то и взять было не просто. Я много кого конечно знал, много ездил по области. Но такого не было чтобы я один раз увидел человека, он сказал: “Вот, сепары козлы” и я его взял – нет. Если я кого-то и брал в отряд, то это через два-три месяца разговоров, чтобы я мог понять, что это за человек. Было много ситуаций, когда человек говорит: ”Да, я за Украину, я пойду!”. А потом доходит до дела, мол собирайся, завтра поедем, я тебя познакомлю с людьми, берем оружие и делаем такую и такую операцию. А он тебе говорит: “Нет, я, наверное, не пойду, у меня семья, дети. На кого я их брошу?”. Чаще всего было именно так.

– Как бы вы охарактеризовали людей, нынешних жителей ДНР и ЛНР? Это люди, сознание которых затуманено пропагандой, пророссийско направленные? Или у нас все же есть шанс наладить отношения после того, как война закончится и все уладится?

– Я могу сказать, что сейчас люди там ничего не решают. Вот придут 20 человек с автоматами, захватят власть и они будут с ними. То есть сотни тысяч человек ничего не решает. И власть у тех, у кого есть автомат. Там же нет сейчас ни прокуратуры, ни суда, они понимают, что власть у людей с оружием. Мы тут думаем, что может если мы начнем отправлять больше гуманитарки, или угля больше покупать, или разрешим свободно передвигаться, то что-то станет лучше.

Володимир Жемчугов
Володимир Жемчугов разом з дружиною Оленою під час передачі до музею цінних матеріалів. Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

Даже если мы будем по 100 долларов посылать каждый день каждому, мы их не вернем, потому что кучка солдат не разрешат и люди будут бояться. Я могу сказать что идеологически, половина людей, которые пошли в сторону России – это люди, рожденные в Советском Союзе, и они помнят Донбасс таким, каким он был при Союзе. А в те времена Донбасс жил очень богато, всегда были продукты, быстро давали квартиры. В то время, как, например, в Волгограде, все было гораздо менее радужно и люди оттуда приезжали покупать вареную колбасу к нам. И эти люди думают, что вот такое можно вернуть.

Вторая половина из тех, кто поддержал Россию – это люди просто убежденные идеей, что сейчас придут бандеры и будут всех резать и убивать. То есть им внушили, что грубо говоря, сейчас придет некто, выгонит на центральную площадь всех женщин и детей и будет резать головы. Но когда зашла украинская армия и российские солдаты, образно говоря, начали стрелять из-за спин мирного населения, то людям уже стало все равно. Сейчас люди очень устали. Им уже, можно сказать, все равно кто будет, белые красные, да хоть китайцы придут. Лишь бы картошку на огороде никто не воровал и зарплату платили вовремя.

Но проукраинские люди есть, те, кто был со мной, те, кто не побоялся, дети подростки, рождённые в независимой Украине. Вот, например, недавно в Алчевске дети написали на заборе стадиона огромную надпись: “Позор России! Путин – фашист! Россияне уходите!” Так дети праздновали день России.

Володимир Жемчугов
Олена Жемчугова та Володимир Жемчугов передали Нацмузею Другої світової війни цінні речі. Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

– Расскажите немного о плене. Как там к вам относились?

– Сначала я был в Луганской больнице, меня привезли в реанимацию. Меня спасли, хотя я там два раза умирал от перитонита. Врач сказал, что у меня крепкое здоровье. Я никогда не курил, не пил алкоголь. И это помогло пережить такое ранение. Поначалу было тяжело, относились плохо. Меня старались всячески переломать.

Пытать меня боялись, так как я и так был на волоске от смерти. А потом начали колоть какие-то препараты медицинские, потому что физически на меня давить нельзя, а психологически крайне сложно. Мне кололи какие-то психотропные вещества, я понял это и пытался покончить с собой. Они поняли и прекратили. Но психологическое давление продолжалось.

Я не сломался и спустя какое-то время, за 4 месяца где-то, охранники меня начали даже уважать, что я не упал на колени. И в общем, к тем, кто не сломался было хорошее отношение, а к остальным наоборот. Я сидел в Луганской тюрьме без рук, почти слепой, и с кучей открытых осколочных ранений в обычной общей камере. Охранники в тюрьме тоже воевали, это в основном была милиция украинская, которая стала на сторону России.

– Что Вы чувствовали в первые дни в плену?

– Очень обидно, что так я просто подорвался на минном поле. И не в бою, а просто на минном поле. Мои товарищи, кто меня знал, на украинской территории из украинской армии, из моего отряда. Они знали мой характер, знали операции, которые я провернул, я мог погибнуть раньше, рисковал очень сильно. Были ситуации, когда мог помереть уже 10 раз. Но я всегда выходил сухим из воды. А тут обидно, что просто на мине подорвался. Но когда меня освободили, семья окружила заботой и вниманием так, что я уже и не вспоминаю почти то, что было со мной в плену.

Володимир Жемчугов: сім’я – це найголовніше! Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

– Когда вы попали в плен, на кого в первую очередь возлагали надежду, что вас освободят?

– Я думал в первую очередь о своей семье. Так получается, что вот, например, когда я был в таком возрасте, как Вы, лет в 20, я чувствовал в себе силы и уверенность. Но когда я попал в плен мне уже было 45 лет. Силы у меня конечно еще были, но в той ситуации я понимал, что мне ампутировали руки, у меня пропадало зрение, у меня были страшные осколочные поражения внутренних органов. Я сразу не верил, что меня освободят, обменяют, я просто там умирал в больнице. Я надеялся в общем только на семью. Почему я не надеялся на государство? Вы же знаете, я не сотрудник МВД или СБУ, МЧС, я не госслужащий, я шел добровольцем, партизаном и я понимал, что рискую всем. Я рисковал, что имел на территории Луганской области, собственной жизнью, слава Богу, успел вывезти родных. Я понимал, что могу надеяться только на себя и свою семью.

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Левый глаз сейчас уже лучше видит, правый не до конца восстановиться я думаю. Протезами учусь работать. У меня есть планшет, есть стилус и на фейсбуке я активный пользователь. Пишу письма. Стараюсь быть самостоятельно активным, силы потихоньку возвращаются.

– Как Вам в Киеве?

– Уже где-то полгода я в Киеве. Живу сейчас у родственников, жилья государство мне не предоставляло. Но мне хотелось бы затронуть сейчас тему войну для людей, которые живут тут на мирной территории. Киевляне как будто бы не знают, что там происходит и кто против кого воюет, против кого стреляет. Вот уже третий год идет война, но ситуация, которая происходит в Киеве меня шокирует. Расскажу об одном из самых для меня шокирующих примеров.

Когда приехал в Киев, хоть и был здесь оформлен переселенцем с 2014-го года, но все равно нужно было встать на учет в военкомат, вклеить в паспорт новую фотографию и другие бумажные процедуры. Я пришел в военкомат вместе с женой, чтобы стать на учет. Говорю: “Моя жена подавала документы на военный билет”. Они меня спрашивают: ”Вы из какой части?”. А я просто гражданский, девушка посмотрела военный билет, а у меня он старый, там еще печати советской армии, так как я давным-давно уже призывался в советскую армию в 1989 году и мобилизовался 1991 из российской армии, так как служил на территории России.

И никто не понимает кто я, что я. Спрашивают снова: “Так а какой номер военной части в Луганске, если Вы переселенец от туда? – отворачивается к своей коллеге, – Кого они там защищают? За кого они там 2 года воюют в этой станице Луганской?”, вторая женщина подключается: ”Та друг друга они там защищают”. Моя жена уже не выдержала, говорит: ”Та вас они там защищают”. Барышни немного поникли и замолчали. Так вот, если уже люди в военкомате не понимают, кто кого защищает, то я тогда молчу про обычных людей.

Володимир Жемчугов
Володимир Жемчугов: Ми півтора роки воювали у партизанах, і ніхто про це не знав. Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

– Какие планы в профессиональном отношении?

– Ну бизнес свой в Грузии я продал еще до военных действий. Это был упаковочный бизнес, пластиковые бутылки и крышки. Только какие-то консультации оказывал. На сегодняшний день я финансово независимый, хоть у меня нет статуса и я не военнослужащий. У нас нет ни закона о партизанах ни о партизанской войне, хотя партизанов было много. Пока я располагаю на свои силы и свои финансы.

– Часто у людей, которые находятся на грани жизни и смерти позже переоценивают все. Скажите произошла ли у вас переоценка ценностей? Может что-то отошло на второй план, а что-то стало важнее, чем было раньше?

– Борьба за правду, она была во мне, но она стала более важной. Я понял, что часто люди просто говорят, что они за нас и все хорошо, они за родину, а на самом деле их интересуют просто какие-то привилегии, когда они добиваются власти. Как мы это все можем сейчас видеть в Верховной Раде. То что правда бывает разной, я это осознал еще раз. И конечно же семейные ценности, в сложные моменты они особо укрепляются. Потому что друзья могут быть, но в конечном итоге все равно у каждого семья и дети, они ближе. А моя семья – это самое главное. И даже если бы у меня не было бы денег, и я был бы полным инвалидом, все равно они бы меня не бросили, я уверен. Было много времени подумать обо всем. Семья – это самое главное.

Володимир Жемчугов
Володимир Жемчугов. Оберіг від дружини Олени для Володимира, коли його вже звільнили з полону. Фото: Український інтерес/Ганна Веретенник

– Не планируете ли написать историю своей жизни? О том, что пережили за время войны?

– Я не задумывался об этом, книг никогда не писал, это нужно с кем-то. Но сейчас, чтобы зафиксировать все, что я пережил, видел всю ту историю я создал канал на YouTube. Это не сложно, просто поставить камеру и говорить. А вот на счет книги не думал, если кто-то предложит, то можно попробовать.

– Владимир, что такое, на Ваш взгляд, украинский интерес?

– Я считаю, что интерес каждого отдельного украинца – это семья. Семья – это самое главное. Я считаю, что в Украине особо ярко выражена привязанность к родным и это правильно. Но в целом сейчас украинский интерес – это мир. И это безусловно.

Першу частину інтерв’ю читайте за посиланням:

Володимир Жемчугов: 1,5 року був партизаном, і ніхто не знав

Від цукру до конопель: Мішель Терещенко про родинний бізнес

Сподобався матеріал? Підтримай "Український інтерес". Знання – це сила. І на оновленій землі врага не буде! Монобанк 4441 1144 0359 2361 Приватбанк 5457 0822 9082 5491 PayPal – [email protected]